Он также и Прие сажает сады,
Сады молодящих, божественных яблок,
Привозить живой ей и мертвой воды,
И разных диковин, еще неизвестных;
Его вещей силой училась она
Вещбе и гаданьям, лечить раны, делать
Оружье безвредным, что в те времена
Считалось глубокою самой наукой;
Она в ясный вечер читала в звездах,
И пела уж песнь о богах вековечных;
Что прежде видала она в небесах,
Ей стало своим, и входило в народность.
Меж тем у Микулы, Бог весть чьей рукой.
Все спорится в доме его благодатном,
Особенно в поле. То летней порой
До времени полон его сад плодами;
То явится утром, как бы из земли,
Табун лошадей иль иное богатство;
То даст ему кто-то волшебный ларец,
Микула откроет, - в нем целое стадо
Быков и коров, или царский дворец,
Порой населенный совсем, целый город.
Никто знать не знал и постигнуть не мог,
Откуда такое валит к нему счастье, -
Даждь-бог лучезарный иль сам бог Сварог,
Ему посылают такие богатства?
Лишь разве подчас Чурбак молвить с печи,
Скребя сам затылок: "Уж это не я ли?"
Как все закричат: "Нуты, дурень, молчи!"
И в запуск над дурнем изба вся хохочет.
Одна только Прия видала, как он,
Ее молодой и прекрасный царевич,
Когда погружались все в сладостный сон,
От ней уносился, то соколом ясным,
То чудным красавцем на борзом коне
Потом исчезал, и опять возвращал
А слухи гремели по целой стране
О новых, чудесных его приключеньях.
Порою они забавлялись игрой, -
Играли в горелки и тешились в прятки,
Бросали шары, как Перун, им родной,
Или задавали друг другу загадки:
"Когда родил бык корову?" -
"Тогда, как он создал, бык, землю".
"У батюшки жеребец
Всему миру не сдержать;
У матушки воробья,
Всему миру не поднять;
У сестрицы ширинка -
Всему миру не скатать";
Что значило: ветер, земля и дорога.
Какой бог был щукой, морской черепахой,
Рожден во дворце, а воспитан в избе;
Не раз воплощался для счастия смертных,
А сам постоянно все с ними в борьбе?
Тогда ей царевич младой говорил:
Великий бог Вишну, он был черепахой,
А после был щукой; не раз он сходил
С небес, воплотясь в человеческий образ,
Ко благу вселенной; один только он
В борьбе непрестанной с растущей неправдой,
И будет в борьбе до последних времен,
Когда воцарятся везде свет и правда.
Но лучше загадок ей, лучше всего
Ей были его дорогие подарки;
И чем она чаще видала его,
Тем больше росла в ней врожденная жадность.
В соседстве с арийцами, миром богов,
На Север тянулись обширные степи, -
Пустынный Туран, край угрюмый духов
И дивов жестоких, страна Чернобога.
В том край, то зноя, то хладной зимы,
Жил род исполинский чудовищных йотнов
И турсов, вносивших из царства их тьмы,
В полуденный Вырий, то ливень холодный,
То зной и засуху. Там с первых времен
Бродили по злачным пригорьям Алтая
Те полчища финно-алтайских племен,
Что исстари были бичом и грозою Народов оседлых.
Там был мир чудес
И мглы первобытной; туда перед утром
Спускалися звезды с светавших небес
И там изчезали в безбрежном тумане;
Птицы клевучие, Звери рыскучие
Змеи ползучие,
Сонм хищных грифонов и чудищ стерег
Там груды сокровищ и россыпи злата;
Там Баба Яга, князь Стрела, Чернобога,
Бессмертный Кощей, змей ужасный Горыныч,
Зеленый степной див, царь огненный Щит
С таким же копьем, а под ним осьминогий
Конь, с огненной гривой, и жжет и палит,
Носились в горах и равнинах пустынных.
Там жил глава дивов ужасных, и враг
Всех витязей света, Эсхем семиглавый;
Оттуда степной бич, голодный Сохак,
Как зверь, ворвался раз в Иранскую землю,
И десять столетий блестящий Иран
Под властью его был глухою пустыней,
Покуда могучий Рустем-великан,
Сей витязь народный, свой край не очистил
От орд этих буйных. Я Мир этот степной,
Обширный, чудесный, воинственно-дикий
И дико-отважный, был долго грозой
Старинного рода и края Микулы.
Почти непрестанно, из ближних степей,
Он делал набеги на их поселенья,
Накладывал дани, в полон брал людей
И в глубь уводил их безвестной пустыни.
Воинственный дух этих ратей степных
И легкость добычи туда привлекали
Сынов и Микулы, - и род-племя их
Потом превращали в таких же чудовищ".
Толпа уходила в тот мир за толпой
Из светлого Вырия; там забывали
Они и богов, и обычай родной,

И делались краю родному чужими.
Не раз попадала в жестокий полон
И вещая Прия, и царственный Вырий
Бывал под владычеством этих племен,
Ходивших до Инда. Не раз, может статься,
Она приживала от них и детей,
Пока выручал ее тот же царевич;
Все это в обычае было тех дней,
И лишь означало ее плодовитость.
Родит и царевичу Прия сынов,
Таких же красавцев, как он сам, бог света.
И шлет она в разные страны послов,
Искать рожениц, этих древних волшебниц,
Что смертным дарили - их долю с судьбой.
И точно, то были чудесные дети!..
Но злой Рок готовил им жребий иной.
Лишь только, родив их, она засыпала,
И мрак расстилался вдоль спящих полей,
Из степи являлась Нечистая сила,
Во тьме подменяла детей на зверей,
А их, молодцов, уносила с собою.
Родила последнего сына она,
Еще светозарней, прекрасные первых,
И так была рада и счастья полна,
Как будто родился ей первый младенец.
То был наш Зигфрид или русский Персей,
Наш богатырь Карна, - как витязи эти,
Рожденный на славу и радость людей,
От красного Солнца и матери смертной.
По колени ноги у него в золоте,
По локоть руки в серебре,
На лбу у него ясный месяц,
По косицам часты звездочки,
На затылке красно солнышко.
Ну, словом, он весь был подобье отца,
Каким сам царевич родился на небе.
Но ужас и горе опять без конца!
На первую ж ночь, только Прия уснула,
Нечистая сила взяла и его;
Проснулася Прия, глядит - в колыбели
Спит серая выдра.
Винить в том - кого?
Никто не входил к ней, никто при ней не был.
Но вот поутру перед нею предстал
Сам юный царевич и строго сказал ей:
"Я вижу, что рано тебя я узнал:
Не мать, не жена ты, а злая колдунья,
С тобой живет всякий степной удалец;
Ты даже не в силах сберечь детей кровных.
Отныне всем нашим свиданьям конец,
Отныне ты больше меня не увидишь,
Покуда из этих, рыскучих зверей,
Что ты величаешь моими сынами,
Не сделаешь мирных, оседлых людей,
Пока не сберешь их в единое царство,
Где брат не восстанет на брата,
И ворон не будет иметь себе пищи.
Здесь нечего больше тебе пожинать..
Водан растворил недоступный свой Запад, -
Ищи там сынов твоих. Мир твой зовет
Меня богом Свалом; под именем этим
В последствии найдешь ты и славный твой род:
Он сам назовет себя родом славянским.
А ныне рожденный, юнейший твой сын,
Как я, светло-русый, как я, светозарный, -
Ищи по речным его руслам равнин;
Он там назовется богатырем-Росом...
Кому даст Водан богатырский свой меч,
Тот будет - меж ними сильнейшим из сильных,
Над семидесятые землями богатырь;
Но я еще должен тебя остеречь, -
Лишь только заснешь ты, тогда ты погибла.
Знай, мой престол всюду, где только живет
Добро и с ним правда. Я тотчас являюсь
На помощь ко всем, кто меня призовет.
В богах Святовид я, божественный Индра,
В планетах я Солнце, в оружьях Стрела,
В стихиях Огонь, а в героях Картика,
В водах - Океан я. Я первый враг зла,
Я свет, я душа, я хранитель, я сила
Вселенной, я Вишну... Один из богов
Лишь я воплощаюсь ко благу живущих,
И снова приду пред скончаньем веков,
Сразить царство мрака и в мир внести правду".
Умолк - и пред Прией стоял исполин.
Шагнул он чрез землю, шагнул через море,
Потом через бездны воздушных пучин,
И был уж на небе. Вошел он в свой терем,
На небе-то солнце, и в тереме солнце,
На небе-то месяц, и в тереме месяц,
На небе-то звезды, и в тереме звезды,
На небе-то зори, и в тереме зори,
Все в тереме по небесному.
Вошел он в свой терем, и с скорбью сказал:
"Когда ни сходил я в моих воплощеньях
На темную землю, всегда замечал,
Что зло на ней страшно растет и плодится...
То правда, при склонностях гнусных своих,
Бессмертные сами ее развращают;
Лишь я, чуть завижу, среди стран земных,
Растущее зло, поспешаю на помощь;
И ныне оставлю ль сынов я родных,
Оставлю ль я их без моих попечений?
Нет, я теперь высший из высших богов,
Я бог земледелия, я бог победы,
Бог правды и света, бог новых веков.
Я дал Чура, я дал ее роду
Мой образ и имя... Никто из сынов
Моих светозарных не будет покинут
Отцом их небесным... Я буду средь них
Во образе самом древнейшем Микулы, -
Ивана-царевича, - и всех других
Моих превращений..." И тут же велит
Слуге он Маруте, сыскав сынов
Привести их на Запад, где он уже зрит
Мир новый, всплывающий тихо из моря.
Летит легкий Ветер с высоких небес
И видит, - сидит на воздушных деревьях
Певучий дух бури, а облачный лес
Нигде не шелохнет. Влетел в него Ветер
И громко спросил: не видал ли кто тут,
Где в степи гуляют сыны вещей Прии,
Иль где, по каким они странам живут?
Но только он вымолвил это, проснулся
Дремавший дух Бури.
"Свистнул он, Соловей, по-соловьему,
Вскричал он, злодей, по-звериному,
Взрявкал он по-туриному:
"Темны лесушки к земле преклоняются,
Мутны-реки в берегах подымаются,
Что есть людишек все мертвы лежат".
Так Ветер залетный
Ни с чем и отхлынул. Стал спрашивать он
Потом лысый Месяц и частые Звезды,
И серых волков, и сорок, и ворон;
Открыл он близ Каспия край Заморавян,
Нашел он Моравов и племя Древян,
Что род свой древнейший вели от деревьев;
Нашел и еще кой-кого из славян;
Но где богатырь-Рос, про то не разведал.
Помчался он, Ветер, к цветущим брегам
Яксарта, который звался тогда Росом.
"Гей вы! Не слыхали ль по этим местам
Про славного Роса?" - он там вопрошает. -
Живет богатырь здесь, но кто он такой,
Про то мы не знаем", - ему отвечают.
Летит Ветер дальше, и зрит пред собой
Широкое поле; все поле покрыто
Побитою ратью. "Гей, кто здесь живой?
Откликнись мне! Ветер шумит.
Какой витязь Побил эти силы?".
И слышит в ответ:
"Побил эту силушку богатырь русский;
Но где он - не знаю, а здесь его нет".
Летит Ветер дальше, в край светлый Ориссу.
"Скажите, не знает ли кто здесь у вас.
Про витязя Роса?" - он там вопрошает.
"Ох, витязей много воюет у нас,
А больше еще разошлось их отсюда,
В различное время, по дальним странам,
И тот, кого ищешь, быть может, живал здесь;
Теперь его нет".
И по всем-то местам,
Везде Ветер слышит такие ж ответы.
Меж тем населенная местность росла
Под сошкой Микулы, а темная мгла
На Западе быстро светлела.
Шли орды бродячих и диких племен
Занять острова, что всплывали из моря.
Едва всплывший Север уж был населен
Степными ордами сошедших с гор финнов;
Но с Запада кельты отбросили их
Назад, в глубину отдаленной Полночи,
Или оставляя в владеньях своих,
Что взяли у них же, держали их в рабстве;
На Юге, на влажных еще островах,
Селились Иованы, прапраотцы греков;
Столь славных впоследствии.
Во многих местах
Сходившего моря, вдоль мелких прибрежий,
Вздымались уж рифы, наносы, слои
Предмет самый первый Полночной торговли.
Алтайские орды, заняв под собой
Сперва пустой Север, тянулись на Полдень,
Куда их манил мир, неведомый им,
Суливший им много обширных там пастбищ.
Но в встречу ордам их, еще кочевым,
Предстал, между Доном и Каспием древним,
С того же Востока, ряд новых племен,
Таких же бродячих, но более сильных,
Племен вещей Прии, и с разных сторон
Замкнул им дорогу.
Лишь только Варуна
Рассеял на Западе сумрак былой,
И землю очистил от вод первобытных,
Как боги решили, в край этот глухой
Отправить Микулу, чтоб он вывел чудищ,
Устроил, возделал тот край, заселил,
И сделал достойным его к восприятью;
Их власти небесной.
Из первых вступил,
Иль лучше - примчался туда степной бурей,
Теснимый Ираном, Стрела-князь, с ордой
Каспийских древян и племен заморавских,
Аланов и кимвров. Простившись с сестрой,
Туда ж понеслась молодою орлицей
И средняя дочерь Микулы, где ей
Просторнее было расправить на воле
Подросшие крылья, и много зверей
И чудищ бродячих могли быть добычей...
Гуляла она
В то время одна
Иль разве с такой же Поленицей вольной.
И было же ей
Тогда батырей
Не мало побито, степных и нагорных;
И уж не один,
Лихой исполин
В кармане сидел у нее богатырском;
Ее ж самое
Не брало копье,
Ни стрелы пернаты, ни ножик булатный;
Удары копьем
И острым мечом
Ей были кусаньем докучливой мухи.
Сам грозный Кощей
Царь дальних степей,
Изведал ее богатырскую силу;
Где едет она, -
Далеко видна;
Проехала - след от копыт по колени.
Но искони дней,
Всего ей милей,
Всего драгоценнее стыд был девичий;
Уж если она
Отдаться должна,
То с бою отдаться девицею чистой.
Так с первых же дней
Все чудно у ней -
И нрав ее честный, и страшная сила.
Знай, чьей-де семьи,
Из коей земли.
Она восприняла свой дух богатырский.
Приходит к Микуле
И вещая Прия проситься туда.
Но он уж и сам в те места собирался,
Отправив вперед, как водилось тогда,
Своих соглядатаев - высмотреть местность.
Почто не идти? Там царил бог Водан,
Благой покровитель трудов земледелья;
Туда каждый вечер, в глубь западных стран,
С небес уходило родимое Солнце,
Чтобы отдохнуть от дневного пути,
В объятиях светлой красавицы Лады;
Туда издавна уж старались найти
Себе путь-дорогу старейшины разных
Племен их арийских; там, в царстве былом
Пустынного моря, уже зарождалась
Местами торговля златым янтарем;
Край девственный этот слыл Вырием новым.
Восток, царство Солнца, был весь заселен;
Весь Север кипел до Восточного моря
Ордами алтайскими; с давних времен
Арийцы уж заняли край Индостана;
Иран процветал под державой царей,
Теснивших и часто совсем разорявших
Владенья соседних арийских вождей.
Микуле один оставался далекий,
Таинственный Запад, - глухой край степей
И темных лесов; но по мутным рассказам
Кипевший богатством, обилием вод
И всяких плодов и растительных злаков.
Пришли соглядатаи. Собрал свой род
Микула наш; каждый - родной взял землицы,
Микула накинул на плечи суму,
Суму свою чудную с тягой земною, -
И двинулся в путь.
Но немало ему
В краю этом новом еще предстояло
Трудов и борений.
"Стоят там леса дремучие,
Леса с лесами свиваются,
Ветви по земле расстилаются,
Ни пройти (Микуле), ни проехати.
Протекают там реки быстрые
Реки быстрые, текучие;
Воздымаются горы толкучие;
Гора с горой столкнулася;
Пасется там стадо звериное,
Серые волки рыскучие;
А пасут стадо три пастыря,
Три пастыря да три девицы,
(Не Микулины ль родные сестрицы?)
На них тело яко еловая кора,
Влас на них, как ковыль-трава...
Сидят там птицы клевучии,
Птицы клевучии, нагайщины;
Живут там змеи огненные:
Из ротов пышет огонь-полымя.
Из ушей дым столбом валит.
Ни пройтить (Микуле), ни проехати...
Разъезжают там богатыри грозные.
Залегают пути дивы чудные,
Собирают дань змеи лютые,
Они собирают дань живыми людьми...
О матушка, сырая земля, расступися,
На все четыре стороны раздвинься,
На четыре страны, на четыре четверти;
Ты пожри кровь змеиную, проклятую!